«Так сказала бабка в полупустой вечерней электричке. И только потом я заметила его татуировку…»
Мы ехали вечером, вагон почти пустой. Напротив сидел парень: худой, в чёрной толстовке, капюшон наброшен, в наушниках. Я бы и не обратила внимания, если бы он не поднял руку и не почесал шею. Рукав съехал, и я увидела тату.
Маленький, очень тонко прорисованный глаз. Не пафосный, без огня и крови — наоборот, будто настоящий, живой. И самое странное — зрачок был не чёрный, а чуть сероватый, как у человека в полумраке.
Я уставилась, не сразу осознав, что делаю это слишком открыто. В этот момент поезд вошёл в тёмный тоннель, свет в вагоне чуть мигнул, и стекло напротив превратилось в чёрное зеркало. Я увидела наше отражение: себя, парня… и его руку с тату.
Только вот в отражении глаз на руке смотрел не вниз, как в реальности, а прямо на меня.
Я моргнула, прищурилась — скажешь тоже, глюки. Но чем дольше я смотрела в стекло, тем отчётливее понимала: в отражении зрачок слегка двигается, следя именно за моим лицом. Не за парнем, не за вагоном — за мной.
Я резко перевела взгляд с окна на его руку. В реале глаз был обычным рисунком, пустым. В отражении — живым. И в какой‑то момент уголок глаза в стекле чуть дрогнул, как будто он… прищурился.
По спине у меня пробежали мурашки, ладони вспотели. Я отвернулась, уставилась в пол, выдохнула: «Успокойся, это просто свет, это просто усталость». Счёт до десяти, глубокий вдох, выдох.
И тут рядом раздался тихий, почти ленивый голос:
— Лучше не заговаривай с ним.
Я подняла глаза — рядом на сиденье оказалась какая‑то бабка, хотя минуту назад там никого не было. Платок, сумка у ног, усталое лицо. Она смотрела не на парня, а на моё отражение в окне.
— С кем… с ним? — пересохшим ртом переспросила я.
Бабка кивнула в сторону парня:
— Не с пацаном. С тем, что на руке. Они любят, когда на них долго смотрят. Потом ночью приходится отвечать.
Поезд вынырнул из тоннеля, свет стал обычным. В стекле снова отразился скучный рисунок — мёртвый, чёрный, без движения. Парень снял наушник, будто ощутив взгляд, и вдруг посмотрел прямо на меня.
Его собственные глаза были серые. Точно такого же оттенка, как тот зрачок на тату в отражении.
— Вам плохо? — спросил он, чуть наклонив голову.
Я хотела сказать «нет», но слова застряли. Вместо этого я судорожно повернулась к бабке — спросить, что она имела в виду. Но сиденье рядом уже было пустым. Ни платка, ни сумки, даже вмятины от человека на сиденье не осталось, как будто её и не было.
Поезд затормозил, объявили мою станцию. Я выскочила в тамбур, так и не ответив парню. Двери закрылись, электричка тронулась. Я проводила её взглядом и уже почти успокоилась, когда увидела в последнем окне.
Парень стоял у стекла и смотрел на платформу. На его руке, прижатой к стеклу, тату‑глаз был чётко виден. И пока поезд отходил, мне показалось — или это уже не казалось — что прямо из зрачка, тонкой, едва заметной струйкой, потянулся белый пар. Прямо к стеклу. Как будто кто‑то изнутри вагона пытался выйти наружу.
Этой ночью, когда я легла спать, я долго ворочалась, убеждая себя, что всё это ерунда. Но стоило закрыть глаза, как в темноте, на внутренней стороне век, медленно, будто всплывая из глубины, проявлялся маленький серый глаз.
И самое неприятное — он уже не был нарисованным. Он моргал. И ждал, когда я посмотрю на него подольше.