Слышь, дочка, щас такое расскажу, только ты не смейся. Едем мы, значит, с моим стариком с утра пораньше на электричке, к родне собрались. Народу — кот наплакал, все сидят как привидения: морды сонные, глаза в пол, кто дремлет, кто семечки грызёт. Я тоже клюю носом, но думаю: «Не, нельзя засыпать, ещё проедем свою станцию».
Сижу, в окошко гляжу, людей вокруг разглядываю — ну обычное утро. И тут, представь, прямо от ног как попрёт какая‑то дымка. Не пар, не туман — именно такой густой, клубящийся, как в бане, только холодный. Снизу поднимается, по ногам лезет, к коленям, выше… Я сижу, а меня уже как будто в котле варят, только не горячем, а каком‑то… ну, знаешь, потустороннем.
Глаза щиплет, всё передо мной плывёт, людей не вижу, вагон как в молоке. Я глазам не верю, протёрла — не проходит. Думаю: «Ну всё, доехалась ,бабка, крыша поехала». Смотрю на народ — да им хоть бы хны! Один журнал листает, другая бутерброд жуёт, муж мой рядом храпит, как трактор. Никто ничего не замечает!
Я уже совсем растерялась, даже шевельнуться боялась. А это непонятное чудо вокруг меня клубится, как будто только я в этом тумане, а мир живёт сам по себе. И вот так же внезапно — раз! — и нет ничего. Чисто. Как будто кто‑то выключатель щёлкнул.
Сижу, сердце колотится, думаю: «Это что ж было‑то?» И тут мне наши деревенские зимы вспоминаются: дверь из сеней открываешь — и такой же пар стеной валит, белый, тяжёлый. Только там мороз, снег, всё понятно. А здесь электричка, ни тебе дверей, ни холода, ни печки. Откуда взяться этому туману?
Вот скажи мне, дочка, это я уже старая стала и мне мерещится, или оно и правда иногда из другого мира щель находит? Может, мне просто показалось, а может… и нет. Но с тех пор, как еду рано утром, всё прислушиваюсь: не подкрадётся ли опять этот их туман, чтоб бабку на ту сторону утащить, пока все вокруг дремлют.Я уж почти уверила себя, что это нервы шалят, возраст, давление и всё такое. Сижу, дышу ровно, в окно смотрю, делаю вид, что ничего не было. Муж мой проснулся, буркнул что‑то про холодный чай и опять уткнулся в стенку.
И тут на соседнем сиденье одна тётка, та, что всё время журнал читала, вдруг как хлопнет его, как повернётся ко мне и говорит:
— Ну что, тоже туман видела?
У меня сердце в пятки. Я ей:
— Какой ещё туман?
А она усмехается, как будто мы с ней давние подружки:
— Белый такой, снизу поднимается. Тут он часто появляется. Только не все его замечают.
Я молчу, смотрю на неё — обычная женщина, лет под шестьдесят, платочек, сумка хозяйственная. И вдруг добавляет:
— Ты не бойся. Это он так предупреждает. К кому подходит — тому жизнь чуть поворачивает. Ты ж к родне едешь?
Я киваю.
— Вот и хорошо, — говорит. — Там тебе сегодня кое‑что скажут. Не пропусти. И не спорь.
Тут объявляют нашу станцию, она резко встаёт, поднимает свою сумку. Я спохватываюсь:
— А вы где выходите? Это же не остановка.
Она смотрит на меня почти с жалостью:
— Я тут уже давно не выхожу. Я просто провожаю тех, кому пора что‑то понять.
И, не дожидаясь, пока поезд тормознет, проходит по вагону… а дальше я её просто теряю из виду. Ни в проходе, ни у дверей — будто растворилась между сиденьями. Муж ворчит:
— Чего ты крутишься? Наш выход ещё через две.
Я хотела ему всё рассказать, да язык не повернулся.
А уже у родственников, за столом, когда все разговорились, тётка‑хозяйка вдруг вытащила из шкафа старую коробку:
— Вот, давно хотела тебе отдать. Письма твоей бабки. Мы их у себя хранили. Она просила: «передать внучке, когда подрастёт». Всё руки не доходили.
И пока я разворачивала пожелтевшие конверты, мне почему‑то снова отчётливо вспомнился тот пар в вагоне… и глаза той женщины, которая «тут уже давно не выходит».