Предсказание Нострадамуса
Она пришла к Нострадамусу узнать, жив ли её сын.
Тусклый свет позднего вечера просачивался сквозь узкие, забранные свинцовыми переплётами окна башни. Потрескавшиеся стены были увешаны астрологическими картами, пергаментами с каббалистическими символами и засушенными травами, источавшими терпкий, дурманящий аромат.
В центре комнаты, заваленной свитками и алхимическими ретортами, стоял массивный дубовый стол. На нём мерцали свечи, отбрасывая пляшущие тени на лицо человека, склонившегося над хрустальным шаром.
Дверь скрипнула, впуская женщину в плаще с низко надвинутым капюшоном. Её шаги эхом отдавались в тишине, пока она не остановилась перед хозяином башни.
Нострадамус медленно поднял глаза — пронзительно‑серые, будто два осколка грозового неба. Его лицо, изрезанное морщинами, казалось высеченным из камня, а седые волосы падали на плечи небрежными прядями.
— Вы пришли за истиной, — произнёс он негромко, без вопроса, скорее утверждая. Голос его был глухим, как шёпот древних руин.
Женщина сняла капюшон, открыв бледное лицо, обрамлённое рыжеватыми локонами. Её руки слегка дрожали, когда она сжимала в пальцах медальон с изображением святого.
— Да, — прошептала она. — Мой сын… он отправился на войну и не подаёт вестей. Скажите, жив ли он?
Нострадамус кивнул, будто ожидал этого. Он протянул руку, и женщина неосознанно вложила свою ладонь в его. Его пальцы были холодными, как лёд, но прикосновение обожгло её, словно огнём.
Он закрыл глаза, и на мгновение в комнате повисла такая тишина, что казалось, можно услышать, как осыпается пыль веков. Затем его губы разомкнулись, произнося слова, которые звучали одновременно как молитва и проклятие:
— Три луны пройдут, прежде чем кровь прольётся на камни забытого храма. Ваш сын стоит на распутье: путь слева ведёт к забвению, путь справа — к искуплению. Но выбор не за ним — он уже сделан.
Женщина побледнела, её пальцы впились в медальон.
— Что это значит? — выдохнула она. — Он жив?
Нострадамус открыл глаза, и в их глубине, казалось, мерцали далёкие звёзды.
— Жизнь и смерть — две стороны одной монеты, — ответил он уклончиво. — Вижу тень, скользящую по его судьбе, но контур размыт. Возможно, он ещё дышит… но его душа уже на перепутье.
Он отпустил её руку, и женщина отпрянула, будто обожжённая.
— Прошу, скажите яснее! — взмолилась она.
Нострадамус наклонился к шару, и его отражение исказилось, словно поверхность стекла ожила.
— Я вижу бурю, — пробормотал он, будто обращаясь сам к себе. — Чёрные корабли на горизонте, пламя, пожирающее города. И среди этого хаоса — ваш сын, держащий в руке ключ, который может открыть врата… или захлопнуть их навсегда.
Женщина с трудом сглотнула.
— Ключ? Какой ключ?
Нострадамус выпрямился, и его голос стал жёстче:
— Не задавайте вопросов, на которые не готовы услышать ответы. Судьба не любит, когда её тревожат. Уходите, пока ещё можете.
Она сделала шаг к двери, но вдруг остановилась, услышав шёпот, будто исходящий из стен:
— Возвращайся, когда звёзды выстроятся в знак Скорпиона. Тогда я дам тебе больше…
Женщина обернулась, но Нострадамус уже исчез, оставив лишь дымящуюся свечу и ощущение, что сама комната дышит.
Когда она вышла наружу, ночь казалась гуще, а звёзды — ярче, чем прежде. Ветер принёс запах гари, и ей почудилось, что вдалеке, за горизонтом, уже пылает нечто невообразимо древнее и страшное.
А что, если пророчество уже начало сбываться? — мелькнуло в её мыслях, пока она шагала прочь, сжимая в кулаке медальон, который теперь, казалось, пульсировал теплом.
Прошло три луны.
В тот вечер, когда звёзды, наконец, выстроились в знак Скорпиона, она снова поднялась по винтовой лестнице к башне Нострадамуса. Камень под ногами был влажным, воздух — тяжёлым, будто сам замок затаил дыхание.
Дверь оказалась приоткрыта. Внутри горела всего одна свеча у хрустального шара. Нострадамус сидел к ней спиной, глядя в окно, как будто ждал.
— Вы вернулись, — сказал он, не оборачиваясь. — Значит, кровь уже пролилась.
У неё задрожал голос:
— Я получила письмо… Пишут, что его отряд попал в засаду. Он числится пропавшим без вести. Это значит… он мёртв?
Нострадамус медленно повернулся. Лицо было всё то же — каменное, только в глазах появился едва заметный оттенок усталости.
— Пропавший без вести — это слово для тех, кто не умеет смотреть дальше бумаги, — произнёс он. — Для судьбы он либо выбран, либо отвергнут. Но иногда судьба сама не уверена в своём выборе.
Он указал ей на стул. Она села, сжимая медальон так сильно, что ногти впились в кожу.
— Вы обещали сказать больше, — напомнила она шёпотом.
Нострадамус подвинул к себе хрустальный шар. В его глубине что‑то шевельнулось, мерцая тусклым, болотным светом.
— Я вижу поле, — медленно начал он. — Мокрая земля, выжженная трава. Тела, оставленные в грязи. Но один из них дышит. Его считают мёртвым, потому что никто не подошёл достаточно близко, чтобы услышать дыхание.
У неё перехватило горло.
— Это он?
— Я вижу медальон, такой же, как у вас, только в грязи, рядом с его рукой, — ответил Нострадамус. — Значит, судьба дала ему отсрочку. Но отсрочка — не спасение.
Он на мгновение замолчал, прислушиваясь к чему‑то только ему слышному.
— Тогда он жив! — воскликнула она, вскакивая. — Я поеду за ним, я найду его!
— Если вы поедете сейчас, — сказал Нострадамус сухо, — вы опоздаете.
Она замерла, словно наткнувшись на невидимую стену.
— Когда же? — прошептала она. — Когда нужно ехать?
— Когда вы будете готовы принять любой исход, — ответил он. — Сейчас вы ищете не сына, а подтверждение своей надежды. С этим багажом вы будете слепы.
Она опустилась обратно на стул, чувствуя, как подкашиваются ноги.
— Вы ничего не понимаете, — прошептала она. — Я мать. Я не могу… быть «готовой» к его смерти.
— Но судьбе всё равно, к чему вы готовы, — резко отрезал Нострадамус. — Она уже бросила кости. Я могу сказать, когда они остановятся, но не изменить рисунок на гранях.
Он снова наклонился к шару.
— Через семь дней, — произнёс он тихо. — В тот час, когда колокол в вашей церкви ударит три раза, вам принесут весть. Если вы примете её — вы увидите сына. Если отвергнете — будете ждать всю жизнь, не зная, что именно потеряли.
— Как это — «примете»? — не поняла она. — Что мне делать?
— Сделать выбор, который судьба переложила на вас, — сказал он. — Или сохранить его живым для мира, или живым только для себя.
Она смотрела на него, не в силах понять.
— Я не понимаю…
Нострадамус впервые за всё время чуть заметно улыбнулся — устало и без радости.
— И слава Богу, — сказал он. — Не понимание — ваш последний щит. Если захотите знать больше — вы его сами снимете.
Он поднялся, давая понять, что разговор окончен.
— Так что вы предлагаете? — спросила она, уже стоя в дверях.
— Я ничего не предлагаю, — ответил он. — Я только показываю дорогу в туман. И помните: иногда самое страшное — не смерть, а возможность вернуться.
Она вышла из башни, так и не узнав — жив её сын или нет. Но теперь её грызло не только это. В слова Нострадамуса, как ядовитые иглы, вплелась новая мысль:
А что, если выбор действительно будет за ней?
Медальон в её руке снова ощутимо пульсировал теплом — или ей лишь казалось.
