Тот, без судьбы
Самый тяжёлый груз для Нострадамуса был не в том, что он видел. А в том, что иногда он не видел ничего.
В те дни, когда его дом в Провансе уже давно стал притчей во языцех, к нему стекались паломники всех мастей: крестьяне, купцы, вдовы, солдаты, придворные. Одни хотели знать, разбогатеют ли, другие — выживут ли, третьи — когда умрёт сосед, которому они тайно завидуют.
Он научился закрываться от их вопросов. Слова «я не вижу» спасали его чаще, чем травы и молитвы. Но чаще всего он говорил так, когда не хотел говорить правду.
В тот день он был один. Дом тихо дышал старым деревом и известью, в печи потрескивали угли. Он сидел у стола, перебирая записанные катрены и пытаясь разобраться, кого именно он имел в виду, когда писал о «железных птицах над красной землёй» и «городах, чьи башни рухнут, словно выдернули нити из ткани мира».
В дверь постучали.
Стучали так, как не стучат ни крестьяне, ни знать. Дважды — ровно, без суеты. Как будто человек за дверью уже знал, что ему откроют.
Нострадамус помедлил, но всё же поднялся.
На пороге стоял мужчина лет сорока. Ничего в нём не бросалось в глаза: не нищий, не вельможа, не солдат. Обычное лицо, обычная одежда, руки без мозолей и без украшений. Даже взгляд — серый, как много раз стиранный холст.
— Вы Нострадамус? — спросил он спокойным голосом.
— Говорят так, — ответил Мишель. — Входите.
Гость вошёл, аккуратно прикрыл за собой дверь и остался стоять, не разглядывая стен, книг и сфер. В его движениях не было ни робости, ни любопытства. Нострадамуса это насторожило сильнее, чем истерики придворных дам.
— С чем пришли? — спросил он, присаживаясь на своё место.
— У меня нет конкретного вопроса, — ответил мужчина. — Я хочу знать, есть ли у меня вообще судьба.
Нострадамус приподнял брови.
— Странный запрос. Обычно спрашивают о чём‑то одном: о богатстве, о детях, о смерти.
— Всё это возможно только в том случае, если есть линия, по которой я иду, — спокойно объяснил гость. — Я хочу понять, иду ли я по ней… или стою на месте.
Философ, подумал Нострадамус. Ещё один книжник, переигравший себя мыслями.
— Как вас зовут? — спросил он.
— Имя не важно, — ответил тот. — От имени судьба не зависит.
Эта фраза насторожила ещё сильнее. Обычно люди цеплялись за свои имена, как за амулеты.
— Хорошо, — сказал Нострадамус. — Покажите мне ладонь.
Мужчина протянул руку. Ладонь была обычная. Слишком обычная. Линия жизни, линия сердца, линия судьбы — всё на месте, всё так, как он видел сотни раз.
Он провёл пальцами по кожным гребням, пытаясь поймать знакомое чувство «крючка», за который можно потянуть, чтобы образ сложился. Ничего.
Он поднял взгляд выше. И вдруг понял, что не может вспомнить, как выглядит лицо этого человека.
Он только что смотрел на него. Видел его глаза, нос, губы. Но как только попытался удержать образ — он расползся, как туман, в котором трудно разглядеть черты.
— Сядьте, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Гость сел. По‑прежнему спокойно, без тени беспокойства.
Нострадамус развернул лист чистой бумаги, поставил рядом чернильницу. Рука сама потянулась за пером, но остановилась в воздухе. В голове пусто. Ни слова, ни образа.
Такое бывало, когда он был слишком уставшим или болел. Но сейчас он был трезв, сосредоточен. И всё равно — пустота.
— Обычно к этому моменту вы уже что‑то чувствуете, верно? — спокойно заметил мужчина.
Нострадамус резко посмотрел на него.
— Откуда вы знаете?
— Я слушал тех, кто уходил от вас до меня, — спокойно ответил он. — Они всегда выходили другими, чем заходили. Я хочу понять, изменюсь ли я.
— Все меняются, — автоматически сказал Нострадамус. — Даже тот, кто думает, что не получил ответа.
— А вы уверены?
Этот простой вопрос прозвучал как вызов.
Нострадамус встал. Подошёл к полке, достал небольшую металлическую чашу, налил в неё воды. Поставил перед собой. Вода дрогнула, поймав отблеск свечи.
Он наклонился — и увидел… ничего.
Ни звёзд, ни образов, ни полей, ни башен. Только своё собственное отражение, слегка искажённое вогнутыми стенками чаши. И смутный силуэт сидящего напротив человека — не в фокусе, как будто его и не было.
Сердце пропустило удар.
Такого не бывает, подумал он. Либо что‑то, либо хотя бы тень чего‑то. Но не… пустота.
— Вы понимаете, — сказал гость, — что если даже вы ничего не видите, это означает ровно одно: для мира я — никто. Ни узел, ни развилка, ни ветвь. Статистическая погрешность.
В его голосе не было ни отчаяния, ни горечи. Только сухая констатация.
— Каждый человек кого‑то меняет, — возразил Нострадамус. — Родителей, детей, соседей…
— И всё равно мир остаётся таким же, — перебил мужчина. — С вашими королями, войнами, чумами и железными птицами над красной землёй. С теми, кого вы видите в своих шарах.
Он слегка улыбнулся — почти вежливо.
— Я пришёл к вам не из любопытства, месье. Я хотел проверить своё подозрение.
— Какое? — спросил Нострадамус, чувствуя, как в горле пересохло.
— Что есть люди, которые для истории не существуют вовсе. Не как жертвы, не как палачи, не как свидетели. Как пустые клетки в таблице. Как пиксели, которые будут поглощены чужими картинками.
Нострадамус молчал. Он вдруг понял, почему не мог запомнить его лицо: мир сам отказывался держать о нём информацию.
— Вы ошибаетесь, — сказал он наконец. — Уже тем, что пришли сюда, вы изменили ход моей жизни. Я никогда не забуду…
Он споткнулся о собственные слова. В ту же секунду понял: уже забывает. Он помнил чувство тревоги, помнил пустую воду в чаше — но глаза, голос, силуэт расплывались. Если бы сейчас отвёл взгляд, через минуту не смог бы описать гостя даже приблизительно.
Мужчина смотрел на него, чуть склонив голову набок.
— Видите? — тихо спросил он.
Нострадамус сжал пальцы так сильно, что ногти впились в кожу ладоней.
— Зачем вы это делаете? — прошептал он.
— Я ничего не делаю, — ответил гость. — Я таким родился. Я просто хотел услышать это от того, кто видит больше остальных. Чтобы не думать, что я себе придумываю.
Он поднялся.
— Значит, у меня нет судьбы, — спокойно резюмировал он. — Спасибо, месье Нострдам. Это тоже ответ.
Нострадамус инстинктивно протянул руку, словно хотел остановить его.
— Подождите. Вы… Вы не можете быть «никем». Даже отсутствие следа — это след. Даже пустое место в ткани…
— …только дырка, — мягко закончил мужчина. — Через которую мир продолжает дышать так, как будто её никогда не было.
Он подошёл к двери. Открыл её, не оборачиваясь.
— У вас есть дар, — сказал он на пороге. — Но он не обязателен для всех. Не переживайте. Когда я уйду, вы меня забудете. И вам так будет легче.
Дверь закрылась. Тихо. Без привычного скрипа.
Нострадамус ещё некоторое время сидел, глядя на неё, не моргая. В голове было странное ощущение, как после дурного сна, детали которого ускользают, едва пытаешься их ухватить.
Он взглянул на чашу. Вода была абсолютно спокойной. В её глубине отражалось только пламя свечи.
Он попытался вспомнить, кто к нему приходил. Всплыло только:
Человек. Мужчина. Вопрос о судьбе.
Лицо — пустота. Голос — пустота.
Он быстро взял перо, нацарапал на полях одному из катренов: «Сегодня был тот, кого я не увидел». И тут же понял: через пару дней, перечитывая записи, он решит, что эта фраза относится к очередному «невнятному» видению, а не к реальному гостю.
А если таких — не один? — вдруг промелькнуло в голове. — Сколько ещё людей живут, любят, умирают и никогда не попадают ни в одни пророчества, ни в одну хронику?
От этой мысли стало по‑настоящему страшно. Не от будущих войн, не от падения башен, не от крови на камнях. От того, что можно провести жизнь на краю огромного рисунка — и однажды исчезнуть, не оставив ни линии, ни точки.
Он потянулся к чаше, собираясь вылить воду, но остановился.
В самой глубине, там, где отражение свечи плавно сливалось с тьмой, ему вдруг показалось, что он видит еле заметный силуэт. Не человека — пустоту в форме человека. Контур, вырезанный из мира, через который просвечивала какая‑то другая ночь.
Он моргнул — и видение исчезло.
— Я врач, — тихо сказал он, привычно. — И всё же мне приходится лечить не только тела.
Он дописал всего одно слово под своей пометкой: «Пустой».
Через несколько лет он не вспомнит, о ком это. Зато читатели через века будут искать в его строках намёк на неуловимого убийцу, тайного правителя или демона без имени.
На самом деле это был всего лишь человек, которого мир решил не замечать.
Но иногда, когда Нострадамус смотрел на ночное небо и пытался считать судьбы по звёздам, ему казалось, что между знакомыми созвездиями всегда есть одна маленькая дырка — участок абсолютной темноты, где не горит ни одна звезда.
И он никогда не был уверен, пугает его больше то, что там ничего нет… или то, что там кто‑то всё‑таки смотрит на него в ответ.
